среда, 1 октября 2014 г.

Пустырь


"В течение многих лет моим самым горячим желанием было иметь уголок земли, не особенно большой, но огороженный и тем избавленный от неудобств проезжей дороги; уголок заброшенный и бесплодный, выжженный солнцем и годный лишь для чертополоха и насекомых. Там, не боясь помех со стороны прохожих, я мог бы вопрошать своих ос — аммофилу и сфекса, мог бы предаться тому собеседованию, в котором вопросами и ответами служат, вместо речи, наблюдения и опыты. Там, без отдаленных экскурсий, поглощающих так много времени, без трудных переходов, так утомляющих внимание, я мог бы составлять планы наблюдений, устраивать опыты и ежедневно, во все часы дня, следить за их результатами. Да, в этом состояли мои желания, мои мечты, которые я лелеял, но исполнение которых все скрывалось от меня в туман будущего. Сорок лет с непоколебимой твердостью боролся я с жалкими житейскими нуждами, находясь постоянно под гнетом ужасной заботы о ежедневном куске хлеба, но в конце концов получил-таки так страстно желанную лабораторию под открытым небом. Не сумею рассказать, сколько настойчивости и усиленного труда она мне стоила, но, наконец, явилась, а с ней, что еще важнее, явилось и немного досуга. Я говорю немного потому, что я все-таки тащу на ноге несколько колец цепи каторжника. Желание осуществилось, но немного поздно. О, мои прекрасные насекомые! Я сильно опасаюсь, что плод поднесен тогда, когда я начинаю терять зубы, которыми мог бы его съесть. Да, уже немного поздно: широкий вначале горизонт превратился в низкий, давящий свод, который с каждым днем все сужается. Я нахожусь в том состоянии, когда, разбитый тяжелым жизненным опытом, не сожалея в прошлом ни о чем, кроме тех, кого любил и потерял, не надеясь ни на что в будущем, часто спрашиваешь себя: стоит ли жить?
Но среди развалин, меня окружающих, одна часть стены стоит непоколебимо на своем прочном фундаменте, это моя любовь к научной истине. Достаточно ли этого, мои трудолюбивые насекомые, для того, чтобы решиться прибавить несколько страниц к вашей истории? Не изменят ли силы при осуществлении того, чего так страстно хочется? И зачем я оставлял вас так долго без внимания? Мои друзья упрекали меня в том. О, скажите им, этим друзьям, которые в то же время и ваши друзья, что это не было забвением с моей стороны, не было и усталостью или небрежностью; я думал о вас, я убежден был, что норка церцерис еще хранит для нас интереснейшие секреты, что охота на сфекса еще доставит нам новые сюрпризы, но не хватало времени. Прежде чем философствовать, надо было жить. Скажите им все это, и они извинят меня.
Другие упрекали меня за мой язык, не имеющий торжественности, лучше сказать, академической сухости. Они боятся, что страница, которую прочтешь без утомления, не способна выразить истину. Если верить им, то глубоким можно быть только при условий — быть малопонятным. Придите же все вы, сколько вас ни есть: и вы, носящие жало, — пчелы и осы, и вы, твердокрылые жуки и пестрокрылые бабочки, и свидетельствуйте в мою пользу. Расскажите, как дружно мы с вами живем, с каким терпением я наблюдаю вас, с какой тщательностью записываю все ваши деяния. Ваше свидетельство единодушно; да, мои страницы, не испещренные ни формулами, ни педантическими измышлениями, не что иное, как точный пересказ наблюдаемых фактов, и всякий, кто захочет вас допрашивать, получит такие же точно ответы.
А потом, мои дорогие насекомые, если вы не можете убедить этих милых людей, так как не имеете ничего скучного, то я скажу им в свою очередь: вы для изучения убиваете животное, а я изучаю его живым; вы делаете из него предмет ужаса и жалости, а я заставляю любить его; вы работаете в мастерской смерти и мучений, а я наблюдаю под голубым небом при пении цикад; вы подвергаете реактивам клеточку и протоплазму, я изучаю инстинкт в самых возвышенных его проявлениях; вы изучаете смерть, я изучаю жизнь. Сверх того, если я пишу для ученых и для философов, которые когда-нибудь попытаются понять трудный вопрос об инстинкте, то я пишу в то же время, и даже преимущественно, для молодежи, которую я желал бы заставить полюбить естественную историю, ту историю, от которой вы так ее отвращаете. Вот почему, оставаясь всегда щепетильно точным, я воздерживаюсь от вашей научной прозы, которая— увы!—слишком часто кажется мне изложенной наречием гуронов.
Но в настоящее время меня занимает не это; я хочу поговорить о том уголке земли, который я так нежно лелеял в мечтах как место для лаборатории живой энтомологии, об уголке земли, который я приобрел-таки в уединении маленькой деревушки. Это пустырь, каменистое, заброшенное место, поросшее бурьяном, и слишком бесплодное, чтобы вознаграждать труд земледельца. Весной иногда заходят туда овцы, когда после дождя там появится немного травы. Но прежде когда-то мой пустырь, благодаря небольшому количеству красной глины в его почве среди громадного множества камней, подвергался обработке: на нем были виноградники. А еще раньше здесь был, говорят, тенистый лес, от которого уже и следов не осталось. Любовь к роскоши разорила страну: леса некогда вырубили, а пни и корни выкорчевали, чтобы на месте их насадить виноградные лозы: вино ведь больше приносит доходов, чем лес; но пришла филлоксера, лозы погибли, и зеленая когда-то равнина теперь—пустынная Аравия, на которой ютятся лишь саранча да кобылка. При выкапывании ям для посадки деревьев еще и теперь можно находить в земле остатки корней драгоценных лоз, полуразрушенных временем.
Больше всего встречалось на моем пустыре таких растений, которые покрывают обыкновенно запущенную, бывшую под культурой почву, а потом предоставленную на долгое время самой себе. Прежде всего здесь есть пырей, ненавистный злак, которого не могла уничтожить ожесточенная трехлетняя война. Далее следуют по числу различные виды центаврий, наиболее угрюмые и усеянные колючими иглами, как алебардами. Там и сям среди непроницаемых зарослей их возвышается в виде канделябра, пламя которого заменяют громадные оранжевые цветы, свирепый испанский сколим; иглы его по крепости можно сравнить с гвоздями. Над ним возвышается иллирийский будяк, одинокий и прямой стебель которого подымается от одного до двух метров и заканчивается большими розовыми помпонами. Его вооружение нисколько не уступает вооружению сколима. Из породы чертополохов размножился прежде всего свирепый татарник, так хорошо вооруженный, что собиратель растений не знает, как за него взяться; потом волчец копьевидный, с огромными листьями, нервы которых оканчиваются острыми, как стрела, иглами; наконец, черный чертополох, который скучивается в розетки, усеянные иглами. Среди этих растений ползут по земле, в виде длинных плетей с крючками, отростки ежевики с синеватыми плодами. Чтобы пробраться в эту колючую заросль в то время, когда перепончатокрылые собирают там жатву, надо иметь высокие сапоги или примириться с тем, что исколешь себе до крови все икры.
Пока почва сохраняет еще некоторую долю весенней влажности, эта жесткая растительность все-таки имеет своего рода прелесть, когда над общим фоном, образуемым головками желтых центаврий, возвышаются пирамиды сколима и стройные стебли татарника; но с наступлением летней засухи все это превращается в пустынное пространство, на котором легко произвести пожар одной спичкой. Таков или, скорее, таким был, когда я принял его в свое владение, великолепный Эдем, в котором я рассчитываю отныне жить один на один с насекомыми.
Я сказал Эдем, потому что это бесплодное место, которому никто не захотел бы вверить горсти репных семян, оказалось раем земным для моих перепончатокрылых. Его роскошные чертополохи и будяки привлекают их во множестве. Никогда во время моих энтомологических охот я не встречал таких больших собраний их в одном месте; здесь назначают свидание представители всякого рода работников. Там есть охотники на всякую дичь, есть строители из глины, есть ткачи бумажных тканей, резальщики листьев и лепестков, есть строители из картона, есть каменщики, плотники, землекопы, да всех и не перечтешь".
Ж.А.. Фабр